Кино перед рассветом

Дмитрий Десятерик,
«День» – специально для «Нигилиста»

Sledy_volka
На «Нигилисте» уже вышел разбор драмы Андрея Звягинцева «Левиафан». Я бы хотел сказать несколько слов от себя не только потому, что имею об этом фильме несколько иное мнение, но еще и по той причине, что «Левиафан» выражает устойчивую тенденцию в российском кино, игнорировать которую скоро не смогут и наиболее самоуверенные чиновные жопы из россминкультуры.

Главный герой «Левифана» – автослесарь Николай (в исполнении одного из лучших российских актеров, Алексея Серебрякова). Николай пытается защитить свой дом и земельный участок от посягательств мэра города Вадима Шелевята (Роман Мадянов) —– сущего бандита. Суды Николай, конечно, проигрывает, даже друг-адвокат Дмитрий из Москвы (Владимир Вдовиченков) не в состоянии помочь. В конце концов, Николай теряет и друга, и жену, и свободу, а на месте его дома строят очередную церковь РПЦ, которая всемерно поддерживает Шелевята, устами своего предстоятеля талдыча ему, что «всякая власть от бога».

Как уже много раз было отмечено, в том числе и самим режиссером, «Левиафан» – вольная интерпретация ветхозаветной книги Иова. Один из персонажей, священник-нестяжатель отец Василий, напрямую цитирует фрагмент оттуда. Книга это, заметим на полях, одна из самых жутких и бесчеловечных в Библии, в которой вообще-то и так хватает крови и насилия. Жизнь обычного человека становится предметом спора между богом и дьяволом; то, что Иову потом все воздается, не отменяет простого факта, что все семейство праведника, включая детей, попросту уничтожается ради более впечатляющей иллюстрации религиозной догмы.

Впрочем, вернемся к фильму. В него очевидно вложены два послания: социальное и экзистенциальное.

С социальным, как верно отметил Сеня Виноградов в своем отклике, все в порядке. Мы наблюдаем, как государство-Левиафан, воплощаемое алчным правителем, продажной прокуроршей, купленной судьей и беспринципными мусорами, при соучастии лицемерных церковников, раздавливает человека лишь по той причине, что он осмелился бороться за свои права. Это все показано очень точно.

Что же касается экзистенциальных мотивов, то здесь сложнее.

Звягинцев не относится к числу интересных мне режиссеров. В том числе из-за настойчивой патетичности и морализма, из-за буквального следования традиции Тарковского – при ощутимо меньшем уровне одаренности. Начиная с первого фильма, Звягинцев пытается оперировать некими надвременными категориями, которые у него подаются так, словно звучат с большой буквы – Отец, Сын, Дом, Изгнание, Грех, Вера и т. п., вписывая их в выверенные по лекалам классической живописи пейзажи. Это было бы хорошо, если бы подкреплялось, например, убедительной актерской работой или соответствующими диалогами, с чем у автора явные проблемы.

Чтобы как-то оживить свои выспренние притчи, Звягинцев от фильма к фильму усиливает социальный акцент, но морализаторствовать не прекращает. В «Левиафане» есть два ключевых момента, долженствующие задать его этический вектор, на котором, собственно, и держатся амбиции режиссера: измена Лилии – жены Николая, и проповедь отца Василия.

Хорошие люди начинают двигаться к поражению, когда Лилия (Елена Лядова) прыгает в койку к другу-адвокату. Лядова – неплохая актриса, но ее героиня с первого и до последнего кадра несет на лице застывшее горестное выражение, которое не подкрепляется внятной мотивацией, как и все связанное с Лилией. С чего вдруг измена, да еще с другом семьи? Где хотя бы намек на отвращение к мужу, и, с другой стороны, на приязнь к адвокату – ну хотя бы обмен взглядами, хотя бы пара необходимых жестов? Сумасшествие исключается, на предысторию отношений Лилии с адвокатом нет и намека. С чего вдруг? А потом – секс с Дмитрием во время пикника чуть ли не на глазах у всех? И почему, позднее, самоубийство – после примирения с мужем? Только из-за неладов с пасынком? Кстати, а он-то почему настолько яро ненавидит мачеху? Мать он помнить не может – был слишком мал, когда та умерла, а Лилия с ним тише воды, ниже травы. Драматургических огрехов много и в других сценах, из-за чего рассыпается обоснование происходящего, а выбор (ведь экзистенция – это о выборе), который сделал Николай и который привел его к поражению, теряет трагизм. Правда социума и правда сути вступают в конфликт, и последняя проигрывает. Перед нами не универсальная история и не притча, а еще одна безысходная социальная драма.

Тут получается старая и, честно говоря, полностью обанкротившая русская история: нескончаемость и даже необходимость страданий, «если бога нет – то все дозволено», «духовность» как средство бегства от свинства жизни и прочие утонченные обоснования этого свинства. Речь Василия о том, что, мол, нельзя вытащить Левиафана за уду, в контексте провала экзистенциальной линии звучит просто как призыв смириться с неизбежным, да почаще ходить в церковь. Но если так – то «Левиафан» не несет ни малейшей угрозы патерналистскому сознанию путинской России. Да, страшны злодеяния власти, но это было и это будет и это никак не изменить, а тот, кто бросает вызов кесарю, обречен на поражение, ибо является живым человеком, а если он еще и не соответствует определенной духовной программе (проще говоря, не светится от благочестия), то поражение это будет ужасным.

По сути, в столь порочной художественной модели добро и зло оказываются сторонами одной монеты, и в таких упрощенных координатах нет даже близко места и гражданскому обществу, и правовому государству, и правам индивида. Нет у индивида прав – ни в глазах борова-мэра, ни в глазах праведного Василия. Обоє рябоє.

Именно потому «Левиафана» можно рассматривать как авторскую неудачу: тот уровень художественного обобщения, который предполагал режиссер, им явно не достигнут.

Но что тогда остается? То, с чего мы начали – социальное, которое должно было оставаться антуражем фильма, а стало его содержанием.

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй, и церковь – лишь один из его отростков. Чудищу мало забрать у человека его имущество: нет, обязательно надо стереть в лагерную пыль. Чтобы другим неповадно.

Этот, пусть и слишком очевидный, итог делает «Левиафана» событием. Именно это, думаю, оценили жюри Канн и «Золотого глобуса»: столь прямо показанные беспощадность и всесилие государственной машины, сродни кафкианскому «Процессу», явно потрясают интеллектуалов, привыкших к жизни в либеральных обществах.

В российском кино уже есть фильм с похожим сюжетом: «Долгая счастливая жизнь» (режиссёр – Борис Хлебников, 2013). Там тоже – коррумпированная власть, позарившаяся на чужое, герой-одиночка, преданный друзьями, дом на берегу моря и даже планы природы в финальных кадрах. Только Хлебников все-таки оставлял возможность мести: герой расстреливает к ебеньей матери всю банду рейдеров с мусором и царьком-чиновником включительно.

И это не совпадение. В задыхающейся путинской России исподволь, не очень заметно, без лишних фанфар выросло кино, которое прямо оппонирует путинской парадигме ликующего хамского самодержавия. Кроме «Левиафана» и «Долгой счастливой жизни» можно назвать «Дурака» Юрия Быкова и «За Маркса» Светланы Басковой. В первом – по моему мнению, более убедительном, чем картина Звягинцева – упрямый слесарь-правдолюб пытается спасти жителей разваливающегося дома практически ценой собственной жизни; во второй – рабочие восстают против охуевшего от безнаказанности и жадности директора. Все 4 фильма выпущены за последние 2 года, и это отнюдь не полный список.

В этом кино еще много отчаяния. Это еще не кино сопротивления, не кино революции. Можно было бы назвать его кинематографом морального беспокойства, если бы такой термин не был привязан к конкретному историческому контексту.
Потому назовем его кино между волком и собакой. Фильмами последнего, самого темного часа перед рассветом.

Вам также может понравиться...