О необходимости панк-марксизма

Письмо марксистам-ортодоксам и не только им о национальном вопросе, теории привилегий и многом другом

Всем привет!
marx
Меня зовут Сергей, я двуязычный украинец, выросший на Донбассе. Живу и работаю в Киеве. В левом активизме с 2006 года. Большую часть этого времени я был ортодоксальным троцкистом, ближе всего к манделизму. Сейчас я идентифицирую себя как автономист. Кому нравится, можете называть меня автономным троцкистом — не обижусь. Я участвовал в основании Организации марксистов, Левой оппозиции и Автономного союза трудящихся, в котором состою до сих пор, и с которым связаны мои дальнейшие планы по развитию левого движения.

Я думаю, что тот момент, когда я пишу это послание, получит в истории собственное имя. “Майские дни”, например. Помнится, 12 апреля, в день, когда захватили Славянск, у нас была конференция, и мы еще спорили, можно ли называть происходящее в Украине революцией. Сейчас, я думаю, сомнений уже быть не может.

Последние дни я завален работой по международной коммуникации. От российских товарищей пришел запрос на русский перевод позиции АСТ по Одессе. В другое время это, возможно, было бы воспринято как должное — в самом деле, имеет смысл делать свою позицию доступной для мира. Однако когда разрываешься между ответами на письма и комментарии, отслеживанием событий и собственной жизнью, учишься ценить минуты. И это заставило задаться вопросом: а почему, собственно, именно мы должны переводить этот текст на русский?

В российском левом движении уж точно хватает людей, способных перевести с английского. Но очевидно, у них против этого дела есть какие-то предубеждения. И это заставило меня задуматься о природе лингвистических привилегий и лингвистического неравенства на постсоветском пространстве и вообще. О том. что в конечном счете они сводятся к неоплачиваемому труду. Вышеописанная ситуация очень четко демонстрирует, как носители непрестижных языков вынуждены тратить свое время на то, чтобы только быть услышанными тем, кому с языком повезло больше. А носители “международных” — а на самом деле, имперских — языков этой необходимости лишены. И даже больше: они привыкли к ситуации лингвистического комфорта и ожидают, что им его обеспечат.

Но это также означает, что в основе национально-освободительных движений лежит протест, по существу однородный с рабочим протестом против неоплачиваемого труда. Национализм же предлагает реформистское решение вопроса, когда отдельные группы трудящихся заключают компромисс с отдельными группами буржуазии (или стремящейся к буржуазному положению национальной интеллигенции). Формула этого компромисса такова: национальный капитал обеспечивает эксплуатируемым зону культурного комфорта в границах национального государства в обмен на лояльность труда к национальной капиталистической эксплуатации и национальной полиции.

Однако реальность постколониальных наций далеко не отвечает даже этой куцей утопии. Никуда не девается проблема бедности культуры. Чтобы получить доступ к богатству “великих” культур, “малые” народы вынуждены учить их языки, тратить время на переводы, усвоение, ученичество. Я назову эту специфическую работу культурным трудом. А в лишенных этой необходимости “великих” культурах то же время тратится на самостоятельное творчество. Так система культурно-лингвистического неравенства самовоспроизводится, подобно денежному капиталу.

И как в рамках капитализма для человека есть лишь один путь избавиться от эксплуатации, а именно стать эксплуататором самому, так полностью избавиться от зависимости, как культурной, так и экономической, нация может, только став империей. Национальное освобождение оборачивается агрессивным экспансионизмом. Мы все можем собственными глазами наблюдать, как подъем России с колен естественным образом грозит превратиться в реконкисту бывших республик СССР. Не приходится сомневаться, что буржуазная Украина, выстояв против российской угрозы, немедленно станет угрозой сама — для Молдовы, например.

Постоянное разрешение национальных конфликтов путем войны или ее угрозы приводит к тому, что границы устанавливаются не по линиям этнического разделения, а по линиям оптимальной обороны. Ситуацию усложняют территории со смешанным населением и рассеянные народы вроде ромов и евреев. Так что если подвести итог, то институт национальной независимости производит почти столько же угнетения, сколько он призван устранить. Через полстолетия после великой волны национально-освободительных революций XX века приходится констатировать, что прогресс, достигнутый на буржуазном пути решения национального вопроса, минимален, а цена в виде жертв национальных войн слишком высока.

А что же марксизм? Надо признать, что ортодоксальный марксизм так и не смог до конца осознать проблему и выработать решение. Троцкий где-то называл национальную борьбу “самой темной и запутанной формой классовой борьбы”. В традиции ортодоксального марксизма было две больших попытки ответа на национальный вопрос.

Первая, лево-коммунистическая, предполагает доведение до абсолюта тезиса “у пролетариев нет отечества” и отказ от участия в национальной борьбе. К этой же точке зрения склонны и анархисты. Но это — лишь попытка отмахнуться от проблемы. Ведь угнетение реально существует. Игнорируя его, очень легко оказаться на стороне угнетателей.

Украинский социал-демократ Владимир Винниченко в своих воспоминаниях о революции и гражданской войне 1917-1921 годов под названием “Возрождение нации” очень хорошо это показал на примере украинской части ВКП(б). Пятаков со товарищи придерживались сплошь “левой” позиции по национальному вопросу и проводили поэтому великодержавную политику в Украине.

В итоге действия большевиков на этой территории носили характер кратковременных “гастролей”. Кажется, кто-то из них потом признавал, что национально-освободительную революцию в Украине они прохлопали, и политику им приходилось корректировать на ходу. Это стоило огромных жертв и упущенных возможностей. Винниченко настаивает, что совместными усилиями пятаковцев и правого крыла руководства УНР в 1919 году была похоронена возможность сделать из УНР мост между красной Россией и советской Венгрией.

Так что думаю, националисты правы, считая, что игнорирование национальной проблематики ведет к слабости левых. Люди отворачиваются от движений, не дающих ответа на волнующие их вопросы. Можно было игнорировать майдан, пока государство не ответило на него диктаторскими мерами. Можно игнорировать национальный вопрос, пока соседнее государство не нацеливается на тебя жерлами “Градов”, и стало быть, этот вопрос делается вопросом жизни и смерти. Возможность занять “дезертирскую” позицию, которую заняла КРАС-МАТ, есть по существу роскошь, доступная только жителям империй.

Ленинисты же признают право наций на самоопределение. Позиция Ленина по национальному вопросу на протяжении его политической жизни претерпевала существенные изменения. В ранних работах он развивал параллельную критику украинских социал-демократов за чрезмерный национализм и Розу Люксембург за разобранную выше позицию игнорирования национального вопроса. Его собственная позиция поначалу сводилась к признанию права наций на самоопределение но отказу от активной борьбы за него. Социал-демократы, по мысли Ленина, должны были не мешать национальному самоопределению, но и не бороться активно за него. В тех же работах Ленина можно найти и похвалы “добровольной ассимиляции”, представляющей собой, как показано выше, скрытую эксплуатацию и принуждение.

В “Империализме как высшей стадии капитализма” Ленин уже приходит к выводу о прогрессивности национально-освободительной борьбы в колониях и необходимости ее поддерживать. Но самую глубокую постановку национального вопроса содержат “Заметки о национальностях и об автономизации”, где автор смотрит на проблему уже с высоты опыта революции, гражданской войны и первых попыток мирного обустройства на огромном этнически пестром пространстве бывшей империи царей.

В этой работе он предпринимает одну из самых серьезных попыток докопаться до сути вопроса. Если раньше его занимали вопросы самоопределения государств, политических программ и отношений между массовыми движениями, то здесь мы видим полную смену оптики: чтобы проникнуть в корень, Ленин ставит вопрос “как национальное угнетение проявляется в повседневной жизни трудящихся?” Выражаясь фигурально, в ранних работах он использует телескоп, здесь же вооружается микроскопом. Это был огромный шаг в верном направлении, в результате которого Ленин вплотную приблизился к правильному пониманию природы привилегий и предложил, по существу, программу позитивной дискриминации в пользу угнетенных национальностей.

Однако это правильное движение было прервано смертью и осталось незавершенным. Нужно отдавать себе полный отчет в том, что ленинистское решение национального вопроса является. во-первых, половинчатым, а во-вторых, представляет собой попытку использования методов из арсенала буржуазного национализма.

В СССР были созданы национальные и автономные республики, т.е. кастрированные национальные государства. В республиках велась политика коренизации, которая была, конечно, шагом в правильном направлении, но поскольку она была ограничена местными границами и доступными республикам ресурсами, то описанная выше проблема культурной бедности и зависимости от русской культуры так и не была преодолена. Сталин по сути заморозил попытки гармонизации межнациональных отношений. Когда же его наследники разрешили не изучать национальные языки в школах национальных республик, что знаменовало переход от консервации привилегий к их активному насаждению, это вызвало к жизни мощный национальный протест на периферии. Союз прекратил свое существование.

За его пределами признание прогрессивности национализма угнетенной нации сделало марксизм-ленинизм знаменем огромного множества антиколониальных движений в середине XX века. Но сегодня, когда победившие красные партизаны стали диктаторами и миллионерами, а также проводят у себя рыночные реформы, можно констатировать: по существу, ленинизм смог лишь лучше запрячь трудящихся зависимых стран в старую телегу строительства нации.

Но рыночные реформы, проводимые бывшими марксистами, — это еще не предел падения. Предел был достигнут, когда грянула “Арабская весна”. Тогда многие эпигоны ленинизма, впитавшие в кровь тезис о поддержке прогрессивных антиимпериалистических режимов Третьего мира, оказались на стороне падающих диктаторов, поскольку те-де “противостояли американскому империализму”.
Хардт и Негри в “Империи” писали о противоречивости национализма, который может выполнять работу освобождения вовне и репрессивную работу внутри страны. Ленинистский компромисс с национализмом обернулся позорным оправданием национальных палачей. Заимствования из буржуазного арсенала обернулись воспроизводством всей мерзости старого мира.

Так что все традиционные решения национального вопроса показали свою негодность. Хорошей демонстрацией такого положения может служить арабо-израильская апория.

Однако только ли в национальном вопросе тут дело?

Я довольно часто просматриваю сайты британских троцкистских групп. И мне попадаются на глаза материалы, посвященные критике феминизма. Самое поразительное в них то, как эти критики воспроизводят те аргументы, о которых точно известно, что они не работают, потому что являются криптомачистскими. Я имею в виду тезисы из разряда “главная борьба — борьба против капитализма, а все остальное — несущественные мелочи”, утверждения, что отстаивание интересов женщин “раскалывает движение” и тому подобный идейный мусор, который мы в нашей постсоветской провинции обсудили и  отбросили как негодный в ходе Великого Радужного Раскола между “евролеваками” и “народниками”, развернувшегося в последние четыре года.

Между двумя вопросами, национальным и женским, есть то общее, что они оба в конечном счете сводятся к проблеме неоплачиваемого и невидимого труда. Оба связаны с эксплуатацией труда вне стен капиталистической фабрики.

Я думаю, можно говорить, что ортодоксальному марксизму в целом проблема скрытых форм эксплуатации оказалась не по зубам. Ленинизм стоит к женскому вопросу примерно в таком же отношении, как и к национальному: основатели течения смогли увидеть проблему, но предложенные ими решения свелись к формально-правовому равенству, т.е. оказались по сути либеральными.

Чтобы понять, как так получилось, нужно понять, как возник теоретический проект “ортодоксального марксизма”.

Самостоятельный теоретический путь Маркса начинается с постановки проблемы отчуждения. Сам термин “отчуждение” принадлежит словарю классической немецкой философии, подробное обсуждение которой было бы уклонением от темы, однако простыми словами проблему можно выразить так: “как получается, что рабочие, производящие и воспроизводящие все богатство общественной жизни, сами лишены возможности вести сколько-нибудь человеческую жизнь?” Маркса беспокоит, что после великих буржуазных революций, сделавших всех формально равными гражданами, угнетение никуда не исчезло.

Чтобы решить эту проблему, Маркс совершает методологическую революцию, переходя от спекулятивно-философского рассмотрения освобождения человека к материалистическому пониманию истории. Вместо конструирования идеального проекта общества в соответствии с какими-нибудь догматическими принципами, Маркс предлагает исходить из реально существующего положения вещей, исследовать не философского Человека, а реальных людей в их действительных отношениях кдруг к другу и миру.

Самым значительным теоретическим проектом Маркса была его критика понятия стоимости. В главе “Капитала”, посвященной критике товарного фетишизма, Маркс выдвигает важнейший тезис: стоимость, которая в повседневной жизни выступает как квазифизическая количественная характеристика товара, такая же, как, скажем, масса, на деле определяется не физическими свойствами вещи, выступающей как товар, а громадным комплексом общественных отношений, в которые люди вступали по поводу вещей. Экономические понятия образуют язык, в котором отражаются и преломляются до неузнаваемости реальные общественные отношения. А критика политэкономии означает последовательное снятие покровов стоимостного языка и освещение скрытых ими реальных отношений. Маркс начинает с капитала как простой самовозрастающей стоимости и демонстрирует, что за этими загадочными цифрами стоят действительные отношения капиталистического предприятия — машины по переработке крови и пота рабочих в деньги.

Но сам Маркс не был отцом ортодоксального марксизма. В лучшем случае, он был его дедом. Отцом же был Каутский. Каутский, которого Троцкий назвал “школьным учителем марксизма”, был, прежде всего, пропагандистом. Для нужд пропаганды он написал краткий пересказ первого тома “Капитала”, озаглавленный “Экономическое учение Карла Маркса”. Там, конечно, тоже говорится о критике товарного фетишизма и ее важности, но почему она важна, Каутский так и не поясняет. Само название “Экономическое учение Карла Маркса” демонстрирует тенденцию к переходу от критики к построению “марксистской политэкономии”, что и произошло в последующих поколениях ортодоксов.
marx
Теоретическая ошибка, которая из этого возникает, заключается в том, что “марксистская политэкономия”, пытаясь выражать рабочий вопрос стоимостным языком, оказывается сама пленницей товарного фетишизма. Из этого растет вульгарный “рабочизм”, сводящий все многообразные формы классового конфликта к вопросу об уровне зарплаты. Политэкономическая оптика позволяет рассмотреть только те общественные отношения, которые напрямую выражаются в деньгах. Но она оказывается бесполезной и даже запутывающей дело, как только речь заходит о неоплачиваемом и невидимом труде за стенами фабрики. Ортодоксальный марксизм с рождения страдает слепотой по отношению к домашнему и рассмотренному выше культурному труду. Отсюда — неспособность самостоятельно решить женский и национальный вопросы.

Но “марксистская политэкономия” великолепно отвечала практике социал-демократии, занимавшейся, по сути, социализацией пролетариата в буржуазном обществе и использовавшей для этого парламентскую трибуну. Пробелы в теории восполнялись заимствованиями у буржуазии. Все больше и больше буржуазного хлама перекрашивалось эсдеками в красный цвет и выдавалось за свое.

Тем не менее, специфика периферии, в частности, Российской империи была такова, что у социал-демократии не было своего парламента, на сцене которого можно было бы нормально выступать. Полноценное капиталистическое общество только еще предстояло создать. На пороге стояла буржуазная революция, и тут буржуазные заимствования каутскианства все еще позволяли ему быть авангардом русского якобинства. Все это в полной мере касается и правоверного каутскианца в ранние годы Ленина.

Во всемирно-историческом контексте ленинизм оказался в целом левой социал-демократией, решавшей специфическую задачу модернизации по западному образцу в странах капиталистической периферии и переходящей по мере становления там буржуазной демократии к обычному социал-демократическому парламентскому кретинизму. Ленинисты не смогли пойти в политике дальше решения буржуазных задач революционно-пролетарскими методами, а в теории — дальше “марксистской политэкономии”. Прорывы к аутентичному методу Маркса, такие как ленинские “Заметки о национальностях и об автономизации” оставались только отдельными яркими эпизодами.

Официальные ленинисты, где-то разбавившие свой красный цвет до бледно-розового, а кое-где, наоборот, придавшие ему коричневатый оттенок, явно не могут больше ничего сказать угнетенным. Но остаются еще непарламентские леворадикальные группы, надеющиеся на возвращение к аутентичному Ленину. Я провел достаточно времени в этом движении, и теперь вполне могу указать на их общий недостаток. Новые большевики так до конца и не могут избавиться от наследия Каутского.

 

Вместо обращения к живым людям в их реальных отношениях, что соответствовало бы методу Маркса, они заняты Большой Теорией. Однако эта теория оказывается полностью оторванной от жизни. Рассуждения об Отчуждении, Капитале, Империализме, Пролетариате, Буржуазии, Диалектике, Национальном Вопросе и т.п. никак не ведут к выводам на уровне отдельных людей, их образа жизни, поступков и эмоций.
Каноническим примером такой группы может служить итальянская Lotta Comunista. Ее теоретическая литература посвящена практически полностью анализу международной политики и экономики, из которого что-то явно должно следовать, но вот что? Во всяком случае, любые непосредственные практические выводы из этих исследований находятся вне зоны осуществимости для группы, представленной более-менее массово, насколько мне известно, только в Генуе.

Марксистские секты представляют собой группы любителей метафизики. И в этом их родство с буржуазными партиями. Буржуазная политика тоже предлагает избирателям большие идеи: Нацию, Мораль, Право, Равенство, Прогресс, Порядок, Свободу, Традиции и т.п. Пропаганда убеждает, что массовые моления этим фетишам в форме опускания бюллетеня в урну раз в четыре года могут как-то решить жизненные проблемы избирателей.

Не приходится удивляться, что как только у ортодоксальных марксистов-ленинцев что-то начинает получаться, это что-то сразу оказывается социал-демократией. Та тоже говорила по большим праздникам о Социальной Революции, делая из нее еще один политический фетиш.

В общем, ленинисты находятся в положении людей, пытающихся толкать бронепоезд времен той далекой гражданской. Вряд ли поедет, потому что колеса заржавели, а если даже поедет, то не в ту сторону, потому что изначально стоит на другой ветке.

Необходимы новые организационные формы и радикальное обновление теории. Пора избавиться от недостатков каутскианства. Здесь я попробую наметить, какой должна быть новая теоретическая программа, исходя из сказанного выше.

Проблема отчуждения остается в том виде, как она была поставлена Марксом. Остается общая большая задача устранения всех форм угнетения. Поле зрения должно быть предельно широким: необходимо исследовать те формы труда. которые ускользают от традиционного анализа, остаются невидимыми в обществе, работу вне пределов рабочего места.

Но самым важным мне представляется при рассмотрении эксплуатации перейти от заработной платы в ее денежной форме к реальному вознаграждению за труд, которое заключается в открывающихся перед работником жизненных возможностях. Уровень эксплуатации тогда определяется соотношением между тем. сколько труда общество получает от работника(цы) и тем, какие возможности оно ему(ей) предоставляет.

Такое изменение подхода позволяет увидеть дискриминацию как дополнительную эксплуатацию. Ситуация дискриминации — это когда общество не приспособлено под тебя. Формально ты можешь получать такую же зарплату, как и представитель привилегированной группы, но что толку, если свои потребности ты не можешь за эти деньги удовлетворить? От чисто экономического взгляда такая ситуация полностью ускользает.

Очевидно, что все общество в таком случае можно ранжировать по уровню эксплуатации. В самом низу будут те, кто не вполне может распоряжаться собственной жизнью, а наверху — те, в чьи возможности входит распоряжение жизнями миллионов. Увидеть реальное распределение было бы очень интересно, однако уже сейчас кажется более правдоподобным предположение, что общество вряд ли делится на очень четко выраженные группы, а вместо этого будет более-менее непрерывное распределение жизненных ситуаций между пролетарским и буржуазным полюсами.

Вместо представления об однородном пролетариате, четко отграниченном от господствующих классов, в новой картине мы встречаемся со сложной мозаикой угнетенных групп, различающихся между собой условиями труда и жизни.

Однако существовал ли когда-нибудь этот однородно-обособленный пролетариат? Или, если даже мы выделим в качестве такового исключительно традиционный индустриальный рабочий класс, то соответствовало ли когда-либо реальности представление о его революционной исключительности?

Единственным течением ортодоксального марксизма, добившимся серьезных революционных успехов, остается большевизм. Однако существенным моментом большевистской стратегии является смычка между пролетариатом и крестьянством. А маоисты и геваристы пошли еще дальше, выдвинув доктрину крестьянской герильи как основы революционной стратегии. Троцкий же, применяя большевистскую доктрину к условиям индустриально развитых западных стран во время своего изгнания, утверждал, что для победы необходим революционный блок между пролетариатом и частью мелкой буржуазии.

 

Но что представляет собой мелкая буржуазия по Троцкому? Очень интересно, что Троцкий не определяет ее, исходя из политэкономических критериев, как независимых мелких товаропроизводителей. Понятие мелкой буржуазии у Троцкого гораздо шире и включает в себя все разнообразные группы, стоящие по своему положению между буржуазией и пролетариатом. То есть Троцкий одновременно сваливает в рубрику “мелкая буржуазия” такие разные группы как ремесленники, базарные торговцы и государственные бюрократы. Так что если мы посмотрим на структуру классового блока, предлагаемого Троцким, в целом, то мы как раз и увидим ту сложную мозаику эксплуатируемых групп, описанную выше. Таким образом, уже у позднего Троцкого мы наблюдаем де-факто отход от узкого “рабочизма” и приближение к концепции “большого пролетариата”, включающего в себя все угнетенные и эксплуатируемые капиталом группы.

Но если дело фактически всегда обстояло так, что существовали очень разные по своему положению группы угенетнных и угнетателей, расположенніе практически непрерывно на социальной лестнице (тот же Троцкий писал о сложной иерархии “эксплуататров, суб-эксплуататоров, суб-суб-эксплуататоров”), то как вообще могло возникнуть представление о простом двучленном (буржуазия и пролетариат) или же трехчленном (буржуазия, мелкая буржуазия и пролетариат) строении общества?

Я думаю. что дело здесь в самой классовой борьбе. Когда конфликт завхватывает все общество, тогда вступает в действие логика борьбы, где побеждают большие батальоны. Чтобы бороться и победить, жизненно важно приобрести союзников. В остром конфликте общество обнаруживает тенденцию к упрощению структуры и формированию больших блоков. В пределе доходит до простого бинарного разделения на союз угнетателей против союза угнетенных, и каждая мелкая группа оказывается перед выбором. с кем она (старая песня американских шахтеров Which Side Are You On прекрасно отражает это настроение).

Итак. классовое деление — это по сути линия фронта. Но только в революционные времена этот фронт прост и ровен и делит общественное поле на две четко определенные области. В периоды же реакции речь скорее идет об отдельных освобожденных областях, партизанских очагах, изолированных друг от друга и окруженных враждебными территориями со всех сторон.

Если перевести это на язык более строгих социологических понятий, вместо простой бинарной оппозиции мы имеем множество конфликтов вокруг интересов отдельных групп, прежде всего — наиболее угнетенных. Угнетение видится как множество разных дискриминаций, и стычки вокруг каждой отдельной формы неравенства становятся на место общей борьбы против угнетателей. Национальный, гендерный, ЛГБТ вопрос — все они становятся острее, чем освобождение пролетариата.

Радикальная практика в этой ситуации не может исходить из воображаемой простой бинарной классовой оппозиции. Позиция “главное — чистая борьба против капитализма” доказала свою практическую бесплодность. Мы должны рассматривать конфликты вокруг разных дискриминаций как те реальные формы. которые борьба против капиталистической системы принимает в наших условиях. Нашей практической задачей является выстраивание мостов солидарности между этими движениями и поиск политических форм, которые могли бы объединить их все, не растворяя в безличном единстве, не подчиняя диктату нового “пролетарского руководства” и оставляя за ними самую широкую автономию. Синдикализм с его гибкостью и либертарным духом кажется мне одним из самых перспективных вариантов.

А наша теоретическая задача в современной ситуации заключается в построении теории, которая бы позволяла увидеть все современные освободительные движения как звенья единой цепи и выработать политическую программу, на основании которой возможен их блок. Я надеюсь, что предложенная выше ориентация на рассмотрение всех форм труда за стенами капиталистического предприятия и реального вознаграждения за труд, которая позволяет увидеть дискриминацию как форму дополнительной эксплуатации, поможет пройти этот путь.

Мне представляется важным рассмотреть отдельно еще только национальный вопрос. при этом понимая его как вопрос неравенства в распределении культурного труда.

Естественно, что такая постановка вопроса позволяет установить необходимую критическую дистанцию по отношению к проектам национально-госудврственного строительства. Более того, она наталкивает на поиск решения в совершенно иной плоскости.

Неравное распределение культурного труда может быть разрушено только тогда, когда носители “великих” культур (т.е. культур имперских, чье превосходство завоевывалось железом и кровью) добровольно откажутся от своих привилегий.  В рамках национального государства первым шагом в этом направлении может быть изучение представителями “титульной” нации языков национальных меньшинств.

Если говорить об Украине, это означает что носителям доминирующих украинского и русского стоит добавить к своему багажу крымскотатарский, гагаузский, болгарский, румынский, венгерский, русинский, польский, белорусский, ромейский, урумский, ромский, идиш, армянский, грузинский и т.д.

Нужно избавиться от представления о том, что язык и культура суть дело их носителей и противопоставить этому принцип “каждый язык и каждая культура — общее достояние человечества”. Нашей задачей должно быть разрушение того единства крови, почвы и культурной традиции, которое образует содержание понятия “народ”.

Какова может быть конечная точка этого движения? Мне думается, это такая ситуация, в которой каждый человек оказывается носителем нескольких языков и культурных кодов, причем иерархия “великих” и “малых” кульутр полностью разрушена. Принадлежность к культуре определяется не рождением, а приобщением. Но тогда, если каждый человек принадлежит равно к нескольким культурам, то это означает, что между языками и культурами вообще нельзя будет провести территориальных границ и понятие “этнической территории” потеряет свой смысл. Носители культуры оказываются рассеяны и перемешаны с носителями других культур — на место народов приходят своеообразные детерриториализированные культурные сети, наиболее подходящее название для которых — диаспоры.

Переход от человечества народов к человечеству диаспор будет означать конец национальных государств. Если народ может питать иллюзорные надежды на политику культурной изоляции в рамках национальных границ, то для диаспоры, стремящейся свободно рассеиваться по миру, национальные границы будут только преградой.

При этом речь не идет об одних только “традиционных” культурах. Наоборот, мне думается, что как только будет сброшено наемное рабство и все люди получат возможность приобщиться к культурному творчеству, это приведет к невиданному ранее взрыву новых культур. Уже сейчас мы можем видеть определенные проблески этого в виде субкультур, носители которых могут выделяться из толпы “цивилов” даже визуально не меньше, чем мигранты в национальных костюмах.

Но это не предел. Мне приходилось в свое время соприкоснуьться с субкультурой ролевиков, и кое-кто из моих тогдашних знакомых всерьез изучали квенью — искусственный “эльфийский” язык, созданный Толкином.

Но давайте посмотрим с другой стороны, на как-бы-настоящие национальные движения. Например — на движение по возрождению корнуолльского языка, о котором почти ничего достоверно не известно, и который реконструируется с широкими заимствованиями из бретонского и валлийского, то придется заключить, что в реальности грань между “искусственными” и “естественными” культурами выглядит весьма смутно.

Вообще же, из всех сообществ субкультуры — например, панки — находятся, по видимому
ближе всего по структуре к описанным выше диаспорам. А если принять во внимание, что панк не нейтрален политически, а стоит в общем на антикапиталистических и антиавторитарных позициях, то я думаю, что для предложенной в этом письме идейной ориентации нет лучше названия, чем панк-марксизм.

Повторю-ка еще раз. Панк-марксизм — это
— внимание к скрытым формам эксплуатации, невидимому труду вне стен предприятия;
— последовательное прведение марксовой критики поитэкономии путем раскрытия реального содержания отношений, выраженных стоимостным языком;
— смещение фокуса с зарплаты на реальное вознаграждение за труд, выражающееся в доступных работнику(це) жизненных возможностях;
— рассмотрение дискриминаций как скрытых форм эксплуатации;
— разрушение неравенства культур, борьба за переход от человечества народов к человечеству диаспор;
— и многое другое: панк-марксизм — это не завершенная догматическая система, а открытый теоретический проект.

На этом я хочу закончить. Надеюсь, что это письмо не пройдет незамеченным, а послужит поводом для широкой дискуссии и переформатирования постсоветской марксистской традиции.

Вам также может понравиться...