Приспосабливаться или ломать систему? Заметки о культуре согласия

13823285_1217419298298827_1921782648_nВ связи с недавним флэшмобом #ЯнеБоюсьСказать всплыли неприятные истории, в том числе — касающиеся анархо-активистов. Многие мужчины растерялись или возмутились. Среди рассерженных я заметила пару мужчин, грубо пристававших ко мне много лет назад — к счастью, один из них не знал моей фамилии, но я его знала; третий иронизирующий деятель культуры домогался моей знакомой; четвёртый… но этот список можно продолжать бесконечно. Так что пресловутое: «Я не подозревал, что столько женщин сталкивается с насилием» иногда означает: «Как же мне теперь общаться с женщинами — им, оказывается, не нравилось моё крутое поведение?»

Кропоткин говорил, что прежде всего «нигилизм объявил войну так называемой условной лжи культурной жизни. Его отличительной чертой была абсолютная искренность». Но некоторые либертарии не готовы к женской искренности: для них легитимна только собственная. Понятно, что расставаться с правом бенефициара не хочется. Наверно, это удобно — приходишь домой, а там всё вымыто, постирано, приготовлено, партнёрша искусно притворяется, что тебя в ней устраивает абсолютно всё, а она — беспомощная лань, хотя только что с улыбкой перенесла пилинг Джесснера, а до этого три часа драила квартиру и тащила коляску с четвёртого этажа. Удобно — до определённого момента.

Когда-то я модерировала литературный портал и наткнулась там на рассказ малоизвестного автора Сергея Касьяненко. Действие происходит на планете, где патриархи поделили женщин на родильниц и любовниц. Разумеется, там также сохранился институт надзирательниц — без женщин, предающих других женщин, патриархат не выстоит: «Стоглазые Учительницы ходят среди девочек, циркулем измеряя головы девочкам, измеряя бедра девочкам и даже измеряя девочкам вагины. Готовят к пубертату. Самые красивые станут ледикошками – усладой джентльменов. Их стерилизуют – красивые женщины не могут родить хорошего воина. . Некоторым вырезают кусок мозга и делают производительницами. Они рожают конвеерным способом разнообразный генетический материал». В финале протагонист, которому досталась «ледикошка», переживает, что ему не удаётся добиться от «любимого существа» чего-то «вразумительного, кроме инфразвукового имбецильного смеха». «Я хожу с пришитыми обратно губами, и нелегко мне пришитыми губами выговаривать ритуальные формулы ненависти». Тупик социального конструктивизма обрисован здесь достаточно чётко.

Патриархат стирает возможность вразумительного «да», поэтому состоящий в отношениях с патриархалкой мужчина нередко запутывается — а что ей, собственно, надо? И хорошо, если ему на помощь приходит стандартные формулы «женщинам нужны только деньги»; в худшем случае он решит, что женщине нужно насилие: отец на рыбалке говорил, по телевизору говорили, у Вейнингера написано, значит, правда. Если у мужчины сохранилась хотя бы капля совести, страдать будут оба, не видя выхода. Потому что выход называется «феминизм», та самая идеология страшных баб с сорока кошками.

Важно помнить, что на самом деле означают высказывания антифеминисток, вроде: «Я ощущаю угрозу своей собственной личной жизни от всё больше нарастающих проявлений феминизма. Когда я начинаю общаться с мужчинами-профеминистами из очень просвещенной Западной Европы, у меня «не стоит». Мне неинтересно с «кастрированными» мужчинами, которые просят мое информированное согласие на расстёгивание каждой пуговицы. Я люблю жёсткое мужское доминирование в сексе и на стадии вербальной прелюдии» (Дарья Рыбина, редакторка психологического раздела на сайте SNCmedia.ru Круглый стол «Афиши Daily»). Кирилл Мартынов с редкой для мужчины точностью поясняет, что она имеет в виду: «Здесь прозвучала мысль «мне нравится, когда меня домогаются, при условии, что это абсолютно безопасно» — это превращение большого общества в такой БДСМ-плейграунд, где самцы, с одной стороны, агрессивные, с другой — у них есть тормоза, и ты всегда можешь сказать им «стоп». Но идеального мира быть не может: либо мы хотим патриархальное общество с «самцами», либо общество, где есть договор».

Откуда у русскоязычных психологинь, отметившихся образцовым виктимблеймингом, и пишущих о психологии журналисток подобная картина мира? Чтобы открыто пропагандировать феминизм, надо обладать немалой смелостью, особенно если ты медийная персона. Чтобы адаптировать пациента не к роли конформиста, а к роли преобразователя, надо быть не среднестатистической психологиней, а суперклассной. Опрашивают же, в основном, средних профессионалок.

В юности я консультировалась у психотерапевтки, которая сказала, что, видимо, мне самой нравится страдать. Но мне совершенно не нравилось страдать — я просто не знала, как прекратить страдания. Знакомые, ходившие и к бесплатным психотерапевтам в молодёжную поликлинику, и к платным, регулярно слышали, что «сами виноваты». Было бы логично предположить, что это специфика провинциального города, но, переехав в 1999 году в Санкт-Петербург, я обнаружила, что «обвиняющая терапия» там процветает. Некоторое время я жила на улице Шевченко, где располагаются корпуса СПбГУ, и, наблюдая за студентами и студентками психологического факультета, делившими с нами общежитие, обратила внимание, что среди них много невротиков. Одни мечтали о власти над людьми, как герой Леонарда Коэна, изучавший гипноз, для других психфак был почти единственной возможностью разобраться с собственными комплексами — не было денег на психотерапию или нормальных специалистов в родном городе; подросток не знал, что с конкретной проблемой надо именно к психотерапевту, и т. д.

Конечно, в этом потоке не могли не попадаться юноши и девушки с иной мотивацией поступления, а вина лежала не столько на абитуриентах, сколько на их родителях и низкой культуре психотерапии. Что ждало на факультете? Шарлатанский «Синтон» и преподаватели с верой в справедливый мир или нью-эйджевые астрологические сказки. В крайнем случае — наработки советской психиатрии, о которой достаточно сказано без меня.

Один израильский психотерапевт посоветовал деловой женщине поменять образ, чтобы наладить личную жизнь — научиться носить платья и каблуки, прикидываться слабой. То есть на травму отвержения должен был наслоиться стресс, вызванный ношением непривычной и вредной для здоровья обуви, не говоря о том, что инициативная женщина, принимая пассивную роль, символически уничтожает себя, обесценивает свои заслуги и ресурсы. Но, как сказал в личной беседе другой специалист, «мы учим людей приспосабливаться, а не ломать систему». Что ж, студентки и студенты поколения 76-82 выросли и транслировали то, чему их научили. К сожалению, некоторые активисты цепляются за набитые виктимблеймингом статьи, не понимая, что уподобляются советским пенсионерам, взывавшим к печатному слову («В газете «Волжские зори» написали про ЦК КПСС…»), когда у них истощались здравые аргументы.

Мужчин с более развитой способностью к рефлексии интересуют два вопроса:

Как феминизм решает проблему лжесвидетельства, которое может быть местью?
Кристина Бубенцова на TheQuestion отвечает: «Манипуляция, о которой вы говорите, зовётся в социологии (да и не только) «властью слабых», попытка выиграть из своего подчинённого положения некие преимущества, которые фактического положения конечно не изменят. Ликвидируйте это неравное положение и культуру насилия — и проблема ложных свидетельств исчезнет вместе с ними».

Постоянная ложь о насилии действительно является скорее мужской фантазией, чем правовой проблемой. Если бенефициар системы боится мести женщин, которые в среднем слабее и которых столетиями учили «быть выше, проходить мимо, не драться, слушаться мужчину», то он сильно провинился.

По Гайатри Спивак, угнетённые — женщины, дети, нищие, инвалиды — в нашем обществе частично лишены речи. Я нередко сталкиваюсь с игнорированием моих слов. В девяностых меня преследовал совершенно, с моей точки зрения, не привлекательный глуповатый студент физкультурного факультета. Наш филфак селили на третий этаж, физкультурников — на первый, двери в крыло не то что не запирались — они отсутствовали, сотовых телефонов не было, милиция ездила в общагу редко и неохотно. Поэтому парень, устав от моих отказов, ночью связал внешние замочные скобы, прибитые к двери моей комнаты, плотной верёвкой. Тогда я была очень сильной и несколькими ударами ноги вышибла дверь, частично разорвав верёвку, лохмотья которой отсекла ножницами. Свидетельницы сообщили: «Это сделал Толя, я ему сказала, что это не поможет — ты всё равно выйдешь. А он сказал, что если я стукну комендантше, физвосники убьют и меня, и тебя». Позже этот молодой человек сел в тюрьму то ли за изнасилование, то ли за кражу, и характерно, что он оставил меня в покое только после вышеописанного инцидента: слова восемнадцатилетней девушки ничего не значат, особенно если она не девственница, и можно трактовать её черты и привычки как сигналы: занимается спортом — значит, ей нужен спортивный парень; не выглядит кисейной барышней — значит, любит жёсткий секс.

Если наше «нет» — пустая категория и в парадигме отцов, и в парадигме сыновей (по Герде Лернер), то наши попытки отомстить уничтожат нас самих. Максимум, что грозит мужчинам, — сдержанное осуждение узкого круга. А в культуре ненасилия потребность в подобной лжи отпадёт.

Что делать в ситуации недопонимания — когда трудно сообразить, хочет женщина заняться с тобой сексом или нет, а сама она внятно артикулировать не может?
Процитирую свою старую статью, опубликованную на не функционирующем в данное время FEM.FM: «Я размышляю, откуда берётся стереотип [«женщина не знает, чего хочет»]. Из авраамических религий: женщина не должна ничего знать о своём теле, кроме того, что оно мерзкое и греховное. Тут поневоле запутаешься в желаниях. Из мужской литературы: читательница примеряет на себя вымышленные образы, понимает, что не похожа на них, и поражается — неужели она действительно не знает, чего хочет? «Да кто нас, женщин, поймёт? Если уж даже классик не понял…» Мнение классика воспринимается некритично: он же статусный белый мужчина». Да, в некоторых случаях женщина может не понимать, чего хочет. Так, я сама из-за гетеросексистской пропаганды какое-то время не понимала, что хочу от девушек именно секса. В языке, который предлагала система, не было внятных словесных конструкций, способных обрисовать мои эмоции.

Теоретически я понимаю, что склонная к демисексуальности — а это социально сконструированное и преимущественно феминное свойство, — женщина может post factum назвать насилием секс с мужчиной, на отношения с которым она рассчитывала, но узнала, что нужна была ему только в качестве одноразового сексуального объекта. Здесь вероятен реваншистский сценарий: как говорил Чернышевский, для достижения равенства между полами иногда полезно перегнуть палку (я не совсем согласна с этим утверждением). Что в активистской среде женщины встречаются с мужчинами ради их «богатого внутреннего мира», а большинство мужчин встречается с женщинами ради секса — это секрет Полишинеля. Естественно, такое отношение порождает обиды, мизандрию и стремление если не отомстить на полную катушку, то сделать образ борца за свободу менее глянцевым. (Стоит ли напоминать о сомнительных откровениях некоей активистки на анархо-сайте — благополучно, впрочем, удалённых?)

Обида и агрессия, в отличие от стокгольмского синдрома, — нормальная реакция на угнетение. Поэтому, мне кажется, надо подождать. Когда секс перестанут сакрализовать и демонизировать — а произойдёт это после разрушения патриархальной парадигмы, — станет гораздо меньше асексуалок и женщин, боящихся мужчин. Но и сейчас любой относительно ухоженный мужчина без труда может устроить личную жизнь, при условии, что будет прислушиваться к партнёрше, не навязывать феминистке роль домашнего цветка или сабмиссивной женщине — роль госпожи.

Вам также может понравиться...